Римма Поляк (rimona) wrote,
Римма Поляк
rimona

Categories:

Михаил Ходорковский: я никогда не воспринимал себя евреем

Михаил Ходорковский рассказывает о себе: «У меня никогда не было межличностных проблем на национальной почве. Столкновения с системой? Конечно, были. Но поскольку я не обращал на них внимания и осознаю лишь ретроспективно, то психологически меня эти столкновения не задели. Многие упрекают, когда я говорю, что ощущаю себя русским. Некоторые, как я понимаю, считают отказ от еврейства предательством. Но я никогда не воспринимал себя евреем. Если и была какая-то национальная самоидентификация (кроме советской), то только в качестве русского. И отца я никогда не воспринимал человеком иной нации, чем всех остальных, окружающих меня людей. Он, по-моему, и сам себя так не воспринимал. Он же послевоенный московский беспризорник. Какое там "еврейство"».

По-моему, он лукавит. Постараюсь объяснить, почему я так считаю.

Мы с ним ровесники, я всего на год моложе, у нас в первой половине жизни вообще много общего: мои родители, как и его, работали на заводе «Калибр», жили мы, как и семья Ходорковских, в кооперативной квартире, построенной «Калибром», они в районе Свиблово, а мы в районе Ростокино, это соседние районы Москвы, и, скорее всего, мы с Михаилом ходили в один детский сад, тоже при «Калибре», он был очень хорошим, не шел ни в какое сравнение с районными садиками. И даже в вузах мы учились в одном институтском дворике, мой филфак МГПИ находился в одном дворе с его химико-технологическим институтом, и у нас внутри двора была общая на всех «Пельменная». Даже странно, что в те годы мы ни разу не пересеклись. Хотя, может быть, и пересекались, но не обратили друг на друга внимания, Михаил был не в моем вкусе, мне нравились блондины скандинавского типа.

В общем, детство и ранняя юность у нас были очень похожими, за исключением того, что я девочка и уличные драки, в которых участвовал Михаил, меня не касались.

И мы, естественно, оба ходили в советскую школу. А там нам не давали возможности игнорировать свою национальность. Каждый год нужно было принести в школу листок бумаги с анкетными данными, в которых нужно было указать сведения о себе и своих родителях, в том числе национальность. И, если Михаил носит фамилию отца, то в графе национальность у него, как и у отца, стояло «еврей». И каждый год он, как и я, приносил в школу листок из тетрадки, где это должно было быть написано. Для меня это была ежегодная пытка, потому что в классе, как и везде вокруг, процветал бытовой антисемитизм. И быть еврейкой означало быть не такой, как все, быть мишенью для насмешек и издевательств со стороны одноклассников, которые на моей памяти никогда не пресекались учителями. Я всю жизнь буду помнить тот липкий ужас, который охватывал меня при сдаче этого листка бумаги, где трижды было написано слово, означавшее мой приговор. И я старалась засунуть свой листок куда-нибудь поглубже в стопку других листков, чтобы одноклассники не смогли прочесть, что там написано, поэтому шла сдавать его одной из последних, когда стопка набиралась внушительная. А в течение нескольких дней до этого кошмара я про себя бесконечно репетировала, что скажу одноклассникам в ответ на их насмешки.

Почему-то меня ни разу никто не обидел и не дразнил, за то, что я еврейка. Зато дразнили мою подружку, которая была еврейкой наполовину, как Михаил. Мне было очень больно и страшно, когда ее дразнили, и я ни разу за нее не вступилась.

Поэтому Михаил или лукавит, или забыл, если это не было для него так травматично, как для меня, но в школьные годы благодаря этой ежегодной процедуре он обязательно должен был идентифицировать своего отца и себя самого как евреев.

Когда я общалась с Леонидом Невзлиным, среди прочих тем мы обсуждали и наше еврейство. Для Леонида оно означает очень много, гораздо больше, чем для меня. Мы много говорили и о Михаиле Ходорковском, и Леонид мне сказал, что тот себя евреем не ощущает. Я не очень поверила. Теперь вижу, что Леонид был со мной абсолютно искренним. Но я не поняла тогда и не понимаю сейчас, как человек нашего поколения, с нашим опытом жизни в стране государственного антисемитизма мог не ощущать свое еврейство, даже если дома эта тема не звучала, ведь и в школе, и в вузе  об этом постоянно напоминали. Существовали так называемые проценты для приема евреев в вузы, и все про это знали. Особенно строго эти проценты соблюдались в престижных вузах, поэтому с национальностью еврей туда можно было поступить только по очень большому блату. Именно из-за этого я поступила в МГПИ, хотя мечтала об МГУ. Думаю, что Михаил Ходорковский точно по той же причине поступил не на химический факультет МГУ, а в непрестижный химико-технологический.

Конечно, Михаил еврей наполовину, только по отцу. Поэтому он может выбирать для себя, кем самоидентифицироваться, евреем или русским. И по Галахе он евреем вообще не считается, например, он не имеет права на алию. Но это сейчас. А в СССР, в котором выросло наше поколение, мы и не слышали о Галахе, а национальность, как и фамилия, присваивалась по отцу. И забывать об этом нам не давали. И когда мой ровесник говорит обратное, у меня это вызывает когнитивный диссонанс.

Мне бы очень хотелось обсудить это с самим Михаилом Ходорковским. Может быть, когда-нибудь доведется.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments