June 16th, 2005

пати

Черновик рассказа

Вчера вечером у меня отрубился интернет. Иногда это бывает полезно. За вечер я написала рассказ. Не о политике, о любви.
Вот он. Критикуйте. Хвалить тоже можно. Если найдете за что.

Саша

Читальный зал закрывался в 9 часов. Без пятнадцати девять Рита захлопнула книгу, сложила тетради в сумку и сказала себе: все, больше не могу, на сегодня хватит. Первый курс – самый ответственный, за плохо сданную сессию могут отчислить, сзади подпирали вечерники, мечтавшие занять освободившиеся места на дневном отделении. Место под солнцем на филологическом факультете приходилось отстаивать всеми силами.

В гардеробе по вечерам дежурили старшекурсники, то ли подрабатывали, то ли нагрузка такая была общественная. Риту это не касалась. Поэтому она не забивала себе голову посторонними мыслями, там и так с трудом помещалось все то, что необходимо было усвоить к сессии. Пальто ей подал какой-то парень, они все время менялись, и запомнить их лица не было никакой возможности. Но этот повел себя как-то странно, держит в руках ее пальто и не спешит отдавать. Рита с удивлением подняла глаза и взглянула на парня за стойкой гардероба. «Можно я провожу Вас до метра?» – спросил он. Похоже, он здорово волновался, «до метра», это надо же так сказать. Хорош филолог! Не такой уж и молодой, уже залысинки намечаются. Смотрит на нее умоляющими глазами. Ну не убудет же с нее, в самом деле, пусть проводит, если уж человеку так приспичило. Тем более что до метро идти всего минут десять по освещенной улице.

На ее «можно» странный парень среагировал так, как-будто она позволила ему не весть что.

В меховой шапке он выглядел совсем солидно и как-то попривлекательнее - залысинок не было видно.

Он оказался поэтом, заканчивал 5 курс, ему уже исполнилось 25, и еще он где-то работал и где-то печатался, где она не запомнила. В метро он читал ей свои стихи, они ехали стоя, несмотря на позднее время все сидячие места были заняты. Звали его Саша. Рита так и не поняла, хорошие у него стихи или плохие, их было так много, и она не вслушивалась, она устала за весь этот длинный день, и ей хотелось только одного – поскорее очутиться дома. Так некстати этот Саша, его стихи, его непонятный энтузиазм, его восторженность. Он довел ее до подъезда, и тут она постаралась вежливо - все-таки обижать было неловко - но побыстрее от него отделаться. Что-то пришлось ему пообещать, Рита боялась, что он от полноты чувств полезет целоваться, поэтому согласилась на какие-то его просьбы, которых не расслышала. Этот Саша не понравился ей сразу, она обалдела от его напора, неуместной настойчивости, он был слишком взрослым для нее и слишком навязчивым.

Утром он ждал ее у дверей института. Принес какие-то книги, оказывается, вчера он ей о них рассказывал, а она забыла.

Так продолжалось несколько дней, он ловил ее в коридорах старого запутанного здания, приносил книги, уговаривал пойти с ним то туда, то сюда. Книги она брала, не могла найти повода отказать, но ходить с ним никуда не соглашалась. Чем настойчивее он становился, тем больше ей хотелось никогда его больше не видеть.

Стало понятно, почему он так волновался при их первой встрече. Оказывается, это для Риты была первая встреча, а он почти полгода ходил за ней по пятам и не решался подойти, потому что она все время была с подругами. В тот вечер она в первый раз засиделась в библиотеке одна. Надо же, как бывает, он за ней все это время следил, а она его ни разу не заметила. Прям таки, параллельные прямые, все-таки лучше бы они не пересеклись.

Девочки Рите завидовали, ни у кого из них еще не было такого взрослого ухажера, так, пацаны-ровесники, а ей хотелось убежать от этого Саши подальше. Ей в нем чудилось что-то неуловимо нездоровое, какой-то надлом, быть может, психическое расстройство, еще не проявившееся, но уже зреющее, а может быть, это были все те же уши Каренина, вызывающие отвращение просто потому, что это уши не того мужчины. Даже книги, которыми он ее исправно снабжал, Рита не читала, а складывала на подоконнике, они вызывали у нее неприятные ассоциации с ним.

В конце декабря Рита заболела. Так, ничего особенного, обычное ОРЗ со всем своим неприятным букетом. Несколько дней провалялась дома, температура спала, и уже можно было читать, скоро сессия, пора наверстывать упущенное. Часов в двенадцать раздался звонок в дверь. Папа, тоже приболевший, пошел открывать. Рита в своей комнате лежа читала тетрадку с конспектом сокурсницы, пытаясь разобрать чужой почерк.
- Рита, тебя спрашивает какой-то мужчина… - полувопросительно-полувосклицательно крикнул отец.
Мужчина? Рита вообще никого не ждала, тем более мужчину.
- Какой мужчина, пап, он не ошибся дверью?
Папа зашел в Ритину комнату, вид у него был озадаченный. – Он говорит, что хочет тебя видеть, он из института. Выйди, может, это что-то важное.
– Из института, а что ему нужно?
Папа пошел выяснять. Ситуация становилась комичной. Конечно, у Риты был еще тот видок: голова всклокочена, бледная, одета, мягко говоря, по-домашнему. Никаких мужиков из института сейчас ей принимать было ни к чему.
- Он говорит, его зовут Саша и ему очень нужно тебя увидеть.
У Риты похолодело под ложечкой. Это какой-то сюр! Она ведь не давала ему своего адреса, только один раз позволила проводить до подъезда. Какого черта он преследует ее!
- Я не хочу его видеть! – закричала она, - Прогони его немедленно!
- Рита, не удобно, не кричи так, он же услышит.
- Пусть слышит, мне плевать, прогони его! – орала она.
Папа, всегда так тщательно охранявший свою дочь от всех лиц мужеского пола, уговаривал Риту выйти и просто поговорить. Он бегал от визжащей дочери к гостю и обратно.
- Риточка, ну поговори с ним сама, на нем лица нет. Ну не кричи так, неудобно.
- Прогони, я не хочу его видеть! Ни за что! Нет! Никогда!
Риту колотило, ей казалось, что она умрет от омерзения, если выйдет к непрошенному гостю.

Наконец, он ушел.

Через полчаса в дверь опять раздался звонок.
- Папа, это он, не открывай ему, я прошу тебя, не открывай!
Но папа проявил обычно не свойственную отцам дочерей мужскую солидарность. На этот раз он беседовал с Сашей в коридоре. Рита сидела за плотно закрытой дверью своей комнаты, и вытащить ее оттуда можно было только силой.

Через 10 минут папа вернулся.
- Он ушел, успокойся. Неужели ты не могла просто поговорить с человеком. Я не думал, что ты такая жестокая. Вот, возьми, - он протянул дочери сложенные пополам листки бумаги, исписанные мелким почерком, - Он очень просил, чтобы ты это прочла. Он будет ждать твоего ответа возле лифта.
- Я не буду это читать. Отнеси ему обратно.
- Нет, я не могу. Я скажу, что ты ответишь ему потом, но обещай, что прочтешь.
- Хорошо, я прочту, но пусть он уйдет, пусть он совсем уйдет. Слышишь, совсем!
- Успокойся, успокойся, я ему скажу, - кажется, отец, наконец, понял, что дочь не ломается, а действительно не может видеть этого Сашу.

Рита успокоилась и взяла прочесть лежавшие на столе листки только часа через два. Это было сумбурное письмо, написанное второпях и сгоряча, но содержание было достойно поэмы. Похоже, что этот странный парень решил, что то легкомысленное разрешение проводить ее «до метра» дало ему право на ее любовь и ее саму на всю оставшуюся жизнь. Он скрупулезно описывал каждый их разговор, ее интонации и улыбки, недоумевал и требовал немедленного ответа, будет она с ним, или нет.

Вечером письмо читали всей семьей, и Рита давала подробный отчет не на шутку встревоженным родителям, как она познакомилась с «этим типом» и почему он посмел писать ей такое.

Через неделю по почте пришло второе письмо. Оно было на 9 листах, исписанных тем же мелким почерком. Там были стихи, свои и чужие, цитаты из Чехова и дневников Цветаевой. Саша писал красиво, сравнивал Риту с тургеневской Асей, описывал свои чувства к ней и мучительное одиночество, но в конце опять ставил ультиматум: или ты приедешь ко мне и останешься навсегда, или «прощай навек». Письмо сначала было прочитано родителями, и только после тщательных раздумий и консультаций отдано Рите, без конверта с адресом, а вдруг она захочет последовать за безумным поэтом.

Родителей Рита поняла и не обиделась, они боятся за нее, и дуют на воду. Но этот «Ромео», который дожил до 25 лет (Рите казалось, что это серьезный возраст), он что, не может отличить простую вежливость от «африканской страсти»? Ей и лестно было, что она вызвала в нем такие сильные чувства, и хотелось поскорее отделаться от всей этой истории, которая началась так прозаично и легко, и вдруг переросла в целый ком из нелепостей, недоразумений, глупого поведения всех ее участников и неожиданно свалившейся на нее то ли любви, то ли сумасшествия.

В институт Рита вышла только к началу сессии. Она ходила на экзамены как партизанка, потайными тропами, коих в старинном здании бывших Высших женских курсов было немало. Ей повезло, за время сессии она ни разу не столкнулась с Сашей.

Потом начались каникулы, ее первые студенческие каникулы, и масса новых впечатлений перехлестнули неприятный осадок от всего происшедшего. К началу второго семестра Рита уже стала забывать о Саше и его претензиях на нее. Но он, наверное, не забыл. Они ни разу больше не разговаривали, хотя сталкивались теперь довольно часто. Они уже не были параллельными прямыми, но очень тщательно изображали полную непересекаемость. Завидев Риту издалека, Саша с каменным лицом проходил мимо, и это каменное лицо говорило само за себя. Он даже переборол свою природную застенчивость и стал напропалую дружить с девушками, причем, только с Ритиного курса. Он дарил им книжки и демонстративно громко разговаривал, проходя мимо Риты. Наверное, хотел сделать ей больно. Больно ей не было, а было неловко за него, ей понравилось то - последнее - письмо, и своим нарочитым поведением он унижал и себя, и свой сквозивший в строках письма талант.

Но закончился учебный год, Саша защитил диплом и навсегда ушел из Ритиной жизни.
Больше не нужно было испытывать тягостную неловкость за его нелепую гордость, за его ненужное чувство, за его …что же это было? - любовь, или болезнь…

Римма Поляк