Римма Поляк (rimona) wrote,
Римма Поляк
rimona

Categories:

Дочь родилась

Рассказ

Я опускалась все ниже и ниже. Это было как падение в пропасть, только дна у пропасти не было. А может быть, это падал в шахту лифт, только разве бывают такие бездонные шахты, которым нет конца? И опять вниз. Короткая остановка, и еще раз вниз. И снова. Падение было бесконечным.
И вдруг свет, голоса, кто-то стоит рядом. Вспомнила: я должна была родить. Девочку. Меня оперировали.
- Я родила?
- Да.
- Кого?
- Девочку.
- С ней все в порядке?
- Да. Все хорошо.
И снова пропасть. Вниз. Вниз. До дна, которого нет.
Что-то важное мне нужно узнать, не могу вспомнить. Да, ребенок.
- Я родила?
- Да.
- Кого?
- Девочку.
- С ней все в порядке?
- Да.
Вниз. И опять. И снова…
Я спросила про ребенка, или только подумала об этом?
- Я родила?
- Да.
- Кого?
- Девочку.
- Она жива?
- Да. Все хорошо.

Когда вернулось сознание, пришла боль. Больно набрать воздух в легкие. Выдохнуть его тоже больно. Вдох… Выдох… Вдох… Выдох… Больно. Очень.
Рядом на соседней кровати спала моя соседка. Мы вместе лежали в предродовой палате, в один день нам сделали кесарево. И вот мы опять лежим вместе – в реанимации.
Уснуть я не могла. Когда кончилось действие наркоза, сознание стало настолько ясным, что сон просто не шел. Можно было бы попросить снотворное, но ночью в реанимацию никто не заходит, кнопки вызова нет, а крикнуть невозможно, даже просто набрать воздух в легкие мучительно. Я старалась дышать потихоньку, вполовину, короткий вдох-пауза-выдох, больно, но если неглубоко, можно вытерпеть.
Казалось, что длиннее этой ночи у меня в жизни никогда не было. Но это ничего, главное – девочка родилась, и с ней все в порядке. Утром мне ее принесут, так сказала врач, которая делала операцию.

Забеременела я как-то вдруг, не запланировано. Вернее, я собиралась рожать, но немного попозже, когда мы с мужем обретем финансовую стабильность, поэтому тщательно предохранялась. Случалось иногда - мы были неосторожны - как и в тот раз, в гостиничном номере в Ялте, куда приехали вдвоем встретить Новый год. Но по всем моим расчетам ничего произойти не могло – так что я почти не обратила внимания.
Супружеская жизнь не бывает ровной, в ней чередуются периоды страсти и охлаждения. Тогда у нас была пора какого-то сексуального неистовства. В зимней Ялте с ее необыкновенной природой, словно специально созданной для романтики и любви, в шикарном гостиничном номере с огромной кроватью, где все располагало к чувственности – это было так естественно. У нас второй медовый месяц – смеялись мы с мужем. Но и по возвращении домой «это» у меня не прошло, и я по нескольку раз за ночь будила уставшего мужа, сгорая от желания.

Однажды рассматривая себя перед зеркалом, я обратила внимание, что живот изменил свою форму, всегда был плоский, а теперь немного выпуклый в самом низу, над лобком. Мне вспомнилось - я где-то читала, как от регулярной половой жизни живот женщины меняет свою форму. Но я уже три года замужем, почему же изменился он только сейчас?
А потом вся жизнь вдруг переменилась в худшую сторону. Стало трудно ходить по улице: ноги еле передвигаются, какая-то тяжесть притягивает тело к земле, хочется лечь на нее и замереть. Я подурнела - лицо серое, губы сухие и потрескавшиеся. Это все долгая зима - объясняла я себе - просто я устала от зимы. Дороги не убирают, скользко, смерзшиеся сугробы – летом все будет по-другому.
Почему-то я стала бояться одной ходить по городу, мне все время казалось, что я непременно поскользнусь или меня толкнет пьяный – и тогда я упаду и не смогу подняться.

- Слушай, а ты не беременная? – спросила зашедшая в гости подруга.
- Нет, конечно. Не выдумывай. У меня все под контролем.
Через неделю начало тошнить по утрам. Но я все еще не верила, придумав себе несуществующий гастрит. Когда появились утренние позывы на рвоту, только позывы, потому что рвать было нечем - есть я не могла – все-таки решила сдать анализ – на мышку – такое смешное название.

Анализ показал, что я беременна. Муж обрадовался и стал ходить значительным, как-будто совершил подвиг. У меня радоваться сил не было, их не было вообще ни на что, казалось, что вся энергия ушла из меня навсегда. Меня мучило все - запахи, вкус пищи, ставший совершенно другим. Тошнило теперь уже все время. Срочно пришлось лечь в больницу на сохранение - беременность оказалась сложная, с серьезной угрозой выкидыша.
- Рвота есть? – спросила врач в больнице, заполняя карту.
Я хотела сказать «нет», но тут же рванула к раковине, и борщ, которым меня накормили в больничной столовой, хлынул из меня небольшой ниагарой. Странно - подумала я - откуда так много, ведь я сумела проглотить всего несколько ложек?
В смотровой врач бережно ощупала мою матку и нажала на педаль, чтобы опустить кресло. От спуска у меня слегка закружилась голова, а в следующее мгновение я уже лежала в коридоре на узкой кушетке и вокруг толпились женщины в больничных халатах.
- Что случилось? – спросила я у той, что стояла ближе всех.
- Ты без сознания уже минут двадцать. Слушай, тут такой переполох был, врач стала кричать, прибежал здоровый детина – аспирант с кафедры, он тебя сюда и перенес. Тебе и нашатырь совали и водой брызгали. Ну, ты и перепугала всех. Давай, больше так не шути.

Теперь я лежала в больнице. Вставать с кровати разрешали только в туалет. Сердобольная соседка приносила мне еду в постель. Уколы медсестры тоже приходили делать в палату. Никогда в жизни мне не приходилось принимать столько лекарств – в уколах, свечах, таблетках – а ведь я всегда считала, что во время беременности лекарства принимать нельзя, в аннотациях к ним всегда пишут – противопоказание: беременность.
Во мне поселился постоянный страх – потерять ребенка, теперь я поняла - это кто-то бессознательно-умный во мне еще до того, как я узнала о беременности, заставлял быть осторожной, предостерегал от падений, чтобы не выкинуть ребенка, который так непрочно во мне обосновался.
Его я полюбила сразу. Клала руку на низ живота на то самое припухшее место над лобком и мысленно разговаривала с будущим малышом, вслух стеснялась, у меня и живота-то еще никакого не было видно, наоборот, похудела до прозрачности. А место это пульсировало под рукой, как-будто ребенок реагировал, общался. Потом уже я узнала, что это сокращалась матка, она сокращалась всю беременность - у нее был повышен тонус, и чем больше становился живот, тем сильнее и заметнее были эти сокращения.

Через месяц меня выписали из больницы, но дома тоже велели все время лежать, подложив под ноги подушку. Сначала эта неподвижность очень напрягала, я привыкла много ходить, и не знала, чем занять себя. Но постепенно втянулась, читала, смотрела фильмы на видео – выбирала только комедии и мелодрамы, чтобы без насилия, планировала, как мы будем жить, когда нас станет трое. Вечером приходил муж, садился в ногах кровати и рассказывал, как прошел его день.
Тошнота стала потихоньку отступать, но вкусовые ощущения совсем изменились. Я очень старалась питаться правильно, например, есть творог, чтобы ребенок не испытывал недостатка кальция. Но любой творог казался мне невыносимо кислым. Муж покупал рыночный – самый дорогой, он уверял, что в нем нет ни кислинки, но я заливала этот творог вареньем и только тогда могла немного его съесть. Говорят, что беременным хочется соленного, а мне все время хотелось сладкого, особенно мороженое; еще в больнице на вопрос, что тебе принести вкусненького, я неизменно отвечала: мороженое. Теперь, дома, я ела его каждый день, тоже нещадно заливая вареньем.

А живот рос – теперь уже всем было видно – я беременная. Мне это так нравилось: я тихонько вставала, подходила к большому зеркалу в прихожей и любовалась на свой живот в профиль.
Наконец, мне разрешили немножко ходить и даже выходить на улицу, но только ненадолго и никаких магазинов. Гулять одной кругами вокруг дома было скучно, поэтому я стала потихоньку выходить на проспект. Однажды решила зайти в магазин «Хозтовары» – просто так, посмотреть - днем там обычно не толпился народ. В дверях передо мной оказалась какая-то сухонькая бомжоватая старушонка, которая встала, и ни вперед, ни назад.
- Пройдите, пожалуйста, - сказала я ей.
В ответ старуха острым локтем ударила меня по животу. По ребенку, которого я так берегла в себе!
Я как могла быстро вышла на улицу. Меня колотило от ненависти, которая накатила горячей волной. С каким удовольствием я избила бы эту старуху, но страх, что та может причинить вред ребенку, был сильнее ненависти. Я вернулась домой, но еще долго не могла успокоиться, и все прислушивалась к тому, что происходит у меня внутри – не пострадал ли ребенок. После этого случая я старалась быть осторожнее, и чаще просила мужа вечерами выйти со мной погулять. Только рядом с ним я чувствовала себя защищенной. Никогда раньше он не был так нужен мне рядом, как теперь, когда я носила нашего общего ребенка. Этот ребенок связал нас воедино – он был частью нас обоих, и та огромная нежность, которая росла во мне – она касалась и мужа.

Ровно в тот день, когда исполнилась шестнадцатая неделя беременности, в животе что-то мягко толкнулось. Раз и два.
- Мама, ребенок толкнулся! Я это почувствовала.
- Не может быть, - ответила мама, которая сидела в комнате рядом с моей кроватью. – Тебе показалось, еще рано. Толкаться начнет только месяцев в пять.
Но на следующий день это «раз, два» повторилось. И стало ежедневным. А потом он толкался все больше и чаще.
- Ребенку не хватает кислорода, - решила врач, которая теперь наблюдала мою беременность, и назначила внутривенные вливания витаминов и глюкозы.
На процедуры меня возили по-очереди муж и мама, одна ездить в транспорте я не решалась.
От внутривенной глюкозы мне становилось жарко и кружилась голова. После каждого вливания я выходила в коридор и ложилась на банкетку – на меня странно смотрели, но мне было плевать на мнение окружающих, я помнила, как потеряла сознание в больнице, и не собиралась рисковать ребенком.

Всю мою беременность у нас мужем были замечательные отношения. Между нами образовалась какая-то особенная душевная близость. Все споры и разногласия на этот период отступили на задний план. Пожалуй, никогда ни до, ни после мы не были так близки друг с другом. Из-за осложнений беременности нормальной физической близости у нас быть не могло. Но мы испытывали постоянную взаимную тягу – и часто - руками, губами - ласкали друг друга, отчего я неизменно испытывала сильнейшие оргазмы, а после также неизменно острое чувство вины перед ребенком – из-за оргазмов тонус матки становился еще выше.
Этот проклятый высокий тонус, о котором я раньше не подозревала, теперь был моей самой большой проблемой. Когда начинался спазм, и матка резко сокращалась, отчего живот - уже большой - весь поднимался кверху, к диафрагме, а внизу образовывалась впадина, я ложилась на спину, тихо гладила вздыбившийся живот и приговаривала: «Все будет хорошо. Все будет хорошо». Это была моя мантра, мое магическое заклинание – я даже думать себе не позволяла, что могу выкинуть ребенка, хотя страх этого сидел во мне постоянно.
Но несмотря на этот мучительный страх, на вынужденное существование почти без движения, на уколы и таблетки, на тошноту и боли, я считала, что так полноценно никогда не жила. Во мне находилось чудо, я сама была чудом – из ничего, из ниоткуда во мне появился, рос и развивался живой человечек.
Однажды муж заметил радостное свечение в моих глазах и удивленно спросил:
- Так тебе это нравится, разве ты не страдаешь?
- Конечно, нравится. Глупый! Это же не болезнь. Это беременность. Самое естественное состояние для женщины.
Мне показалось, что он не понял. Ему не дано понять. А я ощущала себя сосудом, предназначение которого защитить, выносить и дать жизнь новому маленькому человеку. Мое собственное «Я» временно отступило на задний план, я целиком сосредоточилась на вынашивании ребенка и чувствовала, что это не лекарства и усилия врачей, а моя сжатая в комок воля не позволяет прерваться беременности; имело значение только одно – я должна – и я сумею - выносить и родить своего ребенка. Ничего важнее в своей жизни я еще не совершала.
Чем больше был срок беременности, тем дороже мне становился мой еще не рожденный ребенок. Я уже не представляла себе свою жизнь без него. Порой я мечтала, как великолепна была бы моя беременность, если бы не постоянная угроза прерывания и вынужденная неподвижность. Какое это могло быть чудесное счастье - жить полноценно, активно, как хочется - и носить в себе дитя. Но и в своей – полной ограничений - беременности я была счастлива.

Теперь я разговаривала с ребенком вслух, но негромко, почему-то даже наедине говорить с ним громко стеснялась. А еще я тихонечко пела ему. И, общаясь, всегда клала руки на живот и слегка его поглаживала. Я долго не знала, кого жду – мальчика или девочку, УЗИ не показывал кто там, очевидно, ребенок таким образом разворачивался, что этого не было видно на мониторе. Поэтому разговаривая с ребенком и даже думая о нем, я сознательно употребляла нейтральные обращения – ребенок, малыш, радость моя, мое солнышко. Мне было все равно, кто он, главное, чтобы родился здоровым.
Только в шесть месяцев на УЗИ, наконец, твердо сказали – девочка. После этого я непроизвольно стала думать и говорить о ребенке, только как о девочке, общалась с ней, как с девочкой.
А у малышки уже проявлялся характер. Врач велел, и я приучила себя лежать только на спине, но во сне переставала контролировать себя, расслаблялась и утром всегда просыпалась лежа на боку. Теперь по утрам меня будила малышка, которая била в стенку живота до тех пор, пока я не просыпалась и не переворачивалась на спину. Тогда, устроившись, как ей нравится, малышка затихала. Особенно активной она была по вечерам, мой живот так и ходил ходуном, а я гладила его, разговаривала с дочкой – мы общались - это были мои счастливые моменты, и я чувствовала, что ее - тоже. Но как только на живот клал руку муж, чтобы пообщаться с нашей девочкой, как та сразу переставала двигаться и замирала – пугалась, наверное.
Беременность – необыкновенное состояние, когда два человека – мать и дитя – живут в одном ритме, составляют единое целое. Как неправильно называть еще не родившегося ребенка плодом. Нет, он не плод, а человек, со своими эмоциями, привычками, характером. Когда я нервничала, моя дочка нервничала вместе со мной, когда мне было хорошо, ей тоже было хорошо. Мы еще не видели, но уже знали, понимали и любили друг друга.

Малышке в животике исполнилось семь месяцев – это тот срок, когда даже преждевременные роды могут окончиться благополучно. И я немного расслабилась, самое опасное время осталось позади.
Лето выдалось душное и жаркое, к началу августа в квартире дышать стало совсем нечем. Задумались, куда бы выбраться за город. Решили поехать в пансионат, который находился в нескольких километрах от города, чтобы, если возникнут проблемы, можно было быстро добраться до больницы.
У меня появилась новая трудность – врач велела ограничивать количество жидкости. В такую жару соблюдать это новое ограничение оказалось непросто. Тем более что мне теперь все время хотелось есть, и никак не получалось отказаться от наваристых вкусных супов из пансионатской столовой, в которых тоже входила жидкость. Но зато за городом дышалось легко, можно было больше гулять, не опасаясь пьяниц и злобных старух. И муж был все время рядом.
Пансионат занимал территорию бывшей дворянской усадьбы. Место было красивое и спокойное, с любовью и разумно устроенное. В центре возвышался двухэтажный дом с колонами, отовсюду к нему вели ухоженные аллеи, перед парадным входом – огромное количество цветов, на задворках территории располагался живописный пруд, сбоку – теплицы с овощами. Я гуляла по аллеям, любовалась цветами и думала, что если владеть таким домом и такой усадьбой, то обязательно захотелось бы иметь много детей, вот в таком прекрасном месте нужно рожать и воспитывать детей.

Домой вернулись в конце августа. Я с удивлением и восхищением разглядывала в большом зеркале прихожей свой теперь уже огромный живот. Мне стало намного спокойнее, в душе поселились умиротворение и уверенность, что все обязательно будет хорошо. В таком настроении я позвонила своему врачу, сообщить, что вернулась. Та неожиданно запаниковала, велела срочно ложиться в больницу. Но даже это не смогло вывести меня из состояния покоя и тихой радости. В больницу мне ужасно не хотелось, дома, в родных стенах, рядом с мужем, было гораздо спокойнее и уютнее. Но рисковать, конечно, я не могла и легла в родильное отделение. Там выяснилась еще одна напасть – плацента – этот созданный природой чудесный домик, в котором живет и с помощью которого питается мой ребенок – резко стареет и может перестать функционировать. В больнице меня через день водили на УЗИ и два раза в день слушали живот большой трубкой – дышит ли ребенок, жив ли. Врачи волновались, а я почему-то была теперь уверена, что все будет хорошо.

Палата оказалась на двоих, вместе со мной лежала забавная рыжая девчонка с огромным животом – говорили, что она уже перехаживает - которой только-только исполнилось девятнадцать. Будущему папе ее ребенка тоже было девятнадцать. Он передавал своей подруге только пылкие записки – на продукты у этой юной парочки денег не было. Жили они с бабушкой девочки, и та сумела озаботиться блатным врачом для внучки, но на большее ее не хватало. Родители девочки жили и работали за границей и, видимо, считали, что свой долг по отношению к дочери уже выполнили, поэтому не беспокоились ни о ее беременности, ни о том, как и на что та будет жить после рождения ребенка. Я кормила девочку своими продуктами, которыми меня заваливал в передачах муж – еда в родильном отделении была несъедобная – и слушала ее бесконечные восторженные рассказы о любимом мальчике и о планах на будущее. 

На третий день моего пребывания в больнице врач, с которой была договоренность, что она будет принимать у меня роды, пригласила к себе в кабинет для серьезной беседы.
- У Вас лично нет никаких показаний для кесарева сечения, но ребенок очень ослаблен, кроме того, плацента может отслоиться; если будете рожать сами, есть большой риск, что ребенок задохнется. Так что решать Вам – естественные роды или операция.
- Операция, - ответила я, не раздумывая. У меня уже все было решено заранее – я сделаю все, от меня зависящее, чтобы мой ребенок родился.
- Хорошо. Тогда через две недели будем делать кесарево, а пока лежать, не волноваться и продолжайте принимать все назначенные Вам препараты.

Через неделю дежурный врач – это была суббота – пришел послушать, как дышит мой ребенок. Что-то ему не понравилось, и он долго щупал живот руками, после чего уверенно заявил: «Вы на днях родите».
- Что Вы, не может быть, мой врач сказала, что кесарево будут делать только через семь дней!
- Она может говорить, что угодно, а я Вам говорю, что у Вас скоро будут роды. Поверьте моему опыту.
Я не поверила ему. Но на следующий день уже привычные сокращения матки стали повторяться все чаще. Ночью я не могла уснуть, живот сокращался каждые полчаса, но болей не было, и я очень верила своему лечащему врачу. Все будет хорошо. Просто я слишком мнительна и меня взволновали слова дежурного врача.
Утром в понедельник пришла моя врачиха, пощупала живот и подтвердила диагноз: начинаются роды.
- Лежи и засекай по часам, как часто проходят схватки, - велела она.
Я решила, что надо предупредить своих. Они ведь рассчитывали, как и я, что операция будет только через неделю. Слезла с кровати и потащилась в коридор, где стоял бесплатный телефон-автомат.
- Мама, я сейчас буду рожать!
- Не говори глупостей! Тебе рожать через неделю.
-Нет, у меня уже начались схватки.
- Это что такое?! Немедленно в кровать! И не сметь вставать, сейчас тебя будут готовить к операции. – Это врач увидела меня стоящей возле телефона.
Я вернулась в палату. Мою соседку несколькими часами раньше увезли стимулировать роды. Но что-то пошло не так, и ее начали оперировать.
Я лежала и смотрела на часы. Вскоре схватки - если это они, опыта у меня в этих делах не было – стали повторяться через каждые 5 минут. Боли я по-прежнему не чувствовала, только все более сильное мышечное напряжение. Интересно, я так и родила бы без боли, или она должна появиться позже?
Прошел час. Ко мне в палату вошли сразу несколько человек в белых халатах. Почти одновременно мне делали клизму, анализ крови, что-то еще. Потом переложили на каталку и уже на бегу в операционную вставили в меня катетер.

Операционная поразила меня своей будничностью. Почему-то мне казалось, что стол, на котором делают операции, должен быть широким. А он оказался совсем узким, я еле помещалась на нем. Меня привязали к нему за руки и за ноги, голову тоже привязали к столу. Намазали живот какой-то коричневой густой жидкостью, обложили его простынями, оставив только место для разреза. Потом на уровне груди поставили рамку и повесили на нее простыню, закрыв от меня живот. Хирургов было двое – одна - моя врачиха, вторую я не знала. Она держала в руках скальпель и материлась, почему до сих пор нет анестезиолога. Мне уже казалось, что сейчас нетерпеливый хирург разрежет меня так, без анестезии. Странно, но я - страшная трусиха, для которой проблема даже сдать анализ крови - за себя не боялась совсем. В голове была одна мысль: только бы они успели, и ребенок не задохнулся.
Мою правую руку привязали к штативу, и медсестра уже по десятому разу протирала ее в том месте, где обычно вводят в вену лекарство. Наконец, возле меня появился мужчина с бородой и внимательными глазами. Это был долгожданный анестезиолог.
- Как Вас зовут? - спросил он меня.
Я ответила. Он начал делать мне укол в вену.
Я не религиозный человек, но когда узнала о своей беременности, выучила две молитвы - «Отче наш» и «Богородице, дева, радуйся». Мне казалось, что эти веками намоленные слова помогут и моему ребенку, станут для него защитой. Пока мне в вену вводили наркоз, я про себя прочитала эти молитвы. Успела дочитать до конца.

Я опускалась все ниже и ниже. Когда мне казалось, что я уже достигла дна, подо мной опять раскрывалась пропасть. Дна не было.
Свет, голоса людей. Что-то очень важное должно было произойти со мной. Ребенок!
- Я родила?
- Да.
- Кого?
-Девочку.
- Она жива?
- Да, все хорошо. Отдыхайте.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments